Термин «дезинформация» превратился в универсальное объяснение практически всех потрясений современного информационно насыщенного мира. Когда речь заходит о вмешательстве в выборы, чрезвычайных ситуациях в сфере общественного здравоохранения или нарастающей идеологической и политической поляризации, именно дезинформацию обычно называют невидимой силой, подталкивающей общества одновременно к апатии и нестабильности. В контексте когнитивной войны¹ её нередко рассматривают как основной инструмент, который противоборствующие стороны используют, не переходя порог открытого вооружённого конфликта.

Традиционный подход к пониманию дезинформации строится на двух относительно простых предпосылках. Во-первых, злоумышленники распространяют ложную информацию, стремясь ввести общество в заблуждение, изменить установки и поведение людей, а также подорвать доверие к общественным институтам. Во-вторых, существует объективная истина, которую можно установить и использовать для нейтрализации подобных воздействий. Следовательно, решение проблемы представляется очевидным: разоблачить ложь, восстановить истинную картину событий и вернуть утраченное доверие.

Именно из этой логики вытекают современные меры противодействия. Социальные сети нанимают целые армии специалистов по проверке фактов. Государства создают специальные подразделения по борьбе с дезинформацией. Международные организации проводят конференции и семинары, посвящённые этой теме. Политики призывают развивать медиаграмотность населения.

Однако подобная сосредоточенность на дезинформации, при всей её политической привлекательности, скрывает истинную природу происходящего. Значительная часть контента, подпитывающего современную поляризацию и радикализацию общества, не укладывается в простую дихотомию «правдивая информация – дезинформация».

Манипулятивная информация далеко не всегда является вымышленной и вовсе не обязательно содержит ложные утверждения. Более того, дезинформация представляет собой лишь небольшую часть общего информационного потока. Согласно исследованиям, проведённым Stanford Internet Observatory, Центром передового опыта НАТО по стратегическим коммуникациям (NATO StratCom COE), EU DisinfoLab и корпорацией RAND, лишь около 2-5% информации, с которой сталкивается человек, можно отнести к категории дезинформации.

Тем не менее само понятие «дезинформация» оказалось настолько расширено, что фактически утратило первоначальные границы. Сегодня этим словом нередко обозначают практически всё, что вызывает потрясения в современной информационной среде: от конспирологических теорий и пропаганды до политической риторики и эмоционально окрашенных высказываний.

Хотя подобное словоупотребление зачастую удобно в политическом отношении, оно лишь затуманивает понимание происходящего. Отождествляя любую манипуляцию с дезинформацией, мы упускаем два принципиально важных обстоятельства. Во-первых, далеко не всякое манипулятивное сообщение является ложным. Во-вторых, далеко не всякая ложь действительно оказывает заметное влияние.

Называя любую целенаправленно распространяемую или манипулятивно поданную информацию дезинформацией, мы совершаем логическую ошибку, смешивая способ воздействия (ложное или вводящее в заблуждение сообщение) с его последствиями, то есть с тем, каким образом это сообщение взаимодействует с идентичностью человека, его эмоциями и когнитивными процессами, формируя реальное поведение.

Дезинформация представляет собой лишь одну из наиболее заметных тактик когнитивной войны. Гораздо большую опасность нередко представляют основанные на идентичности механизмы воздействия, направленные на подрыв доверия, разрушение общественной сплочённости и изменение образа мышления и поведения людей. Смешивая эти два явления, мы начинаем бороться с дымом, игнорируя сам источник пожара.

Это заставляет задаться вопросом: почему мы продолжаем считать, что главной проблемой являются именно дезинформация или «фейковые новости»? Действительно ли опасность заключается в самой дезинформации, или же в нашей высокой восприимчивости к ней? И если верно второе, то почему мы не замечаем более широкой картины?

Если эмоциональное воздействие, исторические обиды, апелляция к групповой солидарности и идентичности играют значительно более важную роль в нашей когнитивной уязвимости, чем собственно дезинформация, то реактивные меры, основанные на проверке фактов, разоблачении ложных сообщений и повышении медиаграмотности, способны лишь в незначительной степени снизить уровень этой уязвимости. В современном цифровом, информационно перенасыщенном мире проблема заключается не только в том, что люди оказываются дезинформированными. Гораздо точнее сказать, что ими манипулируют, а это далеко не одно и то же.

В настоящей статье утверждается, что необходимо отказаться от использования понятия «дезинформация» в качестве универсального объяснения. Реальная опасность когнитивной войны заключается не столько в самой дезинформации, сколько в том, что противник превращает в оружие человеческое стремление ощущать себя частью определённого сообщества.

Сначала автор показывает, как чрезмерно широкое и неоправданно частое использование термина «дезинформация» скрывает более глубокие механизмы манипуляции.

Затем рассматривается роль нарративов. При этом подчёркивается, что решающее значение имеет не столько сам нарратив, сколько его способность воздействовать на идентичность, эмоции и чувство принадлежности к определённому сообществу, формируя тем самым поведение людей.

Далее демонстрируется, каким образом новые и прорывные технологии (Emerging and Disruptive Technologies, EDT) – от социальных сетей до генеративного и агентного искусственного интеллекта – выступают мощными ускорителями подобных процессов, позволяя осуществлять манипуляции с беспрецедентной скоростью и в огромных масштабах.

В конечном счёте автор приходит к выводу, что одним из основных методов когнитивной войны является манипулирование идентичностью (Identity-Based Manipulation, IBM)² – целенаправленное использование различных форм идентичности для раскола общества, разжигания внутренних противоречий и подрыва доверия к официальной информации.

В этой связи дезинформацию следует рассматривать не как самостоятельное явление, а лишь как один из тактических приёмов, встроенных в более широкую концепцию когнитивной войны.

От дезинформации к манипуляции

Чтобы понять последствия воздействия в когнитивном измерении – а не механизмы или инструменты, с помощью которых оно осуществляется, – необходимо прежде всего понять роль идентичности. Именно она определяет, как мы воспринимаем самих себя, кому доверяем и каким образом интерпретируем окружающий мир.

Как люди, мы способны нарушать привычный порядок, вступать в борьбу, разрушать собственную жизнь и даже умирать ради защиты своего чувства идентичности. Так происходит потому, что идентичность – это не просто набор убеждений. Она определяет ту реальность, которую мы видим вокруг себя.

Когда нам кажется, что наши идентичности – как родителей, граждан, верующих, иммигрантов, мужчин, женщин или представителей любой другой группы – находятся под угрозой, мы часто реагируем инстинктивно и эмоционально. Мы испытываем гнев, страх, направляем на других чувство стыда, гордости или обиды. И поскольку идентичность является основой нашего восприятия самих себя и понимания собственной жизни, связанные с ней реакции способны подавлять способность к рациональному осмыслению.

Многочисленные исследования показывают, что для большинства людей соответствие информации их эмоциям и представлениям о собственной идентичности важнее объективной истины. Более того, значительный массив исследований в области когнитивных наук свидетельствует о том, что человек изначально склонен больше заботиться о том, подтверждает ли информация его уже сформировавшуюся картину мира, чем о её фактической точности. Иными словами, мы гораздо охотнее принимаем информацию, которая укрепляет наши существующие убеждения, и отвергаем ту, которая им противоречит. Именно поэтому мы массово выбираем удобную ложь и отвергаем неудобную правду.

Идентичность как центр притяжения

Определения идентичности различаются в зависимости от теоретического подхода. Тем не менее исследователи рассматривают её одновременно как внутреннее представление человека о самом себе и как социальный конструкт. В рамках данной статьи идентичность определяется как динамическая система убеждений и жизненного опыта, формирующая то, как человек воспринимает самого себя, а также как совокупность смыслов, возникающих из принадлежности к определённым группам и признания со стороны общества.

Отправной точкой является то, что значительная часть идентичности основана на чувстве принадлежности к определённому сообществу. Теория социальной идентичности и современные исследования в области нейронаук показывают, что глубоко заложенная в человеческом мозге потребность в привязанности и объединении с группой играет центральную роль в выживании человека как вида. Нарративы, наряду с ритуалами и общими практиками, являются одним из основных механизмов передачи этих связей, укрепляя наше понимание того, кто мы такие и частью какого сообщества мы ощущаем себя.

Юваль Ной Харари, автор книги «Sapiens. Краткая история человечества», утверждает:

Рассказывание историй – наша сверхспособность. Мы единственный вид, обладающий способностью использовать язык не только для описания вещей, которые мы можем видеть, ощущать на вкус и прикасаться к ним, но и для создания историй о вещах, которых не существует.

Если разобрать мировую литературу, искусство, музыку, политическую пропаганду и рекламу до их самых базовых элементов, мы обнаружим истории, основанные на идентичности и чувстве принадлежности: путь героя к победе, влюблённость, восстание против колониального господства, стремление быть принятым окружающими и поиск смысла в жизненных испытаниях.

В этом контексте групповая идентичность играет исключительно важную роль в формировании восприятия и поведения. Это связано с нашей биологической предрасположенностью создавать группы «своих» и «чужих», быстро классифицировать социальный мир и активно защищать свою принадлежность к определённым сообществам.

Однако люди воспринимают информацию о социальных группах не преимущественно посредством рационального анализа. Напротив, подобные оценки часто имеют эмоциональный и бессознательный характер. Они формируются под влиянием упрощённых когнитивных механизмов и процессов прогнозирования, которые отдают предпочтение скорости и эффективности, а не точности. Опора на эвристику и эмоциональные сигналы³ укрепляет стереотипы, предубеждения и уже существующие убеждения, делая восприятие социальных групп устойчивым и трудным для изменения.

Это также означает, что представление о человеке как о полностью рациональном субъекте является ошибочным.

В действительности основа нашей уязвимости в информационной среде в значительной степени определяется не достоверностью самой информации, а тем, во что мы уже верим. Дезинформация может незаметно – и весьма эффективно – воздействовать на нас, используя когнитивные искажения, однако наибольшую силу она приобретает тогда, когда затрагивает идентичность и эмоции.

Если принять это положение, становится очевидно, что в основе когнитивной войны лежит не столько дезинформация или неизменные нарративы, сколько влияние, основанное на идентичности⁴ – целенаправленное воздействие на идентичность человека с целью изменить его восприятие и поведение.

Когда такое воздействие используется во вредоносных целях, влияние, основанное на идентичности превращается в манипулирование идентичностью – тот самый огонь, который скрывается за дымом дезинформации.

С этой точки зрения ошибочно и потенциально катастрофически неверно классифицировать все формы влияния и манипуляции исключительно как дезинформацию. Это всё равно что видеть дым, но игнорировать пожар. Дезинформация – это дым: фальшивая история, искажённое видео или вводящий в заблуждение мем – тревожные и заметные, но не являющиеся настоящим источником опасности. Манипулирование идентичностью – это огонь: глубокая структурная манипуляция социальной и индивидуальной идентичностью, способная разрушить основы общего доверия, если её не остановить.

Это масштабное использование уязвимостей общества является одной из наиболее серьёзных проблем, с которыми сталкиваются современные демократии. Особенно потому, что манипулирование идентичностью направлено на поддержание постоянного состояния эмоционального возбуждения, оставляя человеку всё меньше пространства для размышления и самоанализа.

Чем сильнее мы становимся зависимыми – от своих телефонов, от очередного тренда в TikTok, от эмоционального подъёма, который дают возмущение и негодование, – тем меньше у нас остаётся внутреннего пространства, чтобы задуматься, почему именно мы испытываем эту зависимость. Мы автоматически нажимаем кнопку «нравится», делимся публикациями, обновляем ленты и проверяем уведомления, выбирая цифровое бегство вместо реальных связей с близкими людьми.

Мы редко останавливаемся, чтобы спросить себя, почему чувствуем столько гнева, одиночества, беспокойства и усталости. Ещё реже мы допускаем мысль, что устройства в наших руках и платформы, которыми мы пользуемся, могут быть специально устроены таким образом, чтобы вызывать подобные состояния, создавая зависимые циклы кратковременного эмоционального удовлетворения.

Нарративы, которые получают наибольшее распространение в такой среде, делают это не случайно. Они обходят рациональное осмысление и усиливают эмоциональную реакцию. Они укрепляют представление о мире, разделённом на «нас» и «них», создают ощущение экзистенциальной угрозы для своей группы и формируют убеждение, что действовать необходимо немедленно и без долгих размышлений – особенно если речь идёт о заранее определённой группе «чужих».

Противодействие этой угрозе требует фундаментального пересмотра подходов к вопросам информационной безопасности и информационной среды в целом. Уже недостаточно предполагать, что простого изложения правды или обращения к логике будет достаточно.

Как бы провокационно это ни звучало, сама по себе истина не определяет того, примут ли люди информацию как «правдивую» или «правильную», и тем более не определяет, побудит ли она их к действию. Это одна из ключевых ошибок, которую продолжают совершать правительства. Они предполагают, что предоставление нейтральных, точных фактов и «говорение правды» автоматически убедит население, успокоит его и заставит пересмотреть свои взгляды или изменить поведение.

Однако факты сами по себе не создают смысла. Реальность такова, что влияние и действие зависят от того, насколько информация связана с идентичностью человека, его эмоциями и его ощущением себя частью определённой группы.

Поэтому настоящая борьба в современном информационно насыщенном мире идёт не только за факты, но и за эмоциональное восприятие, смысл и способность информации вызывать внутренний отклик.

Общества, уязвимые перед манипулированием идентичностью, – это не просто общества, переполненные дезинформацией. Это общества, в которых люди ощущают, что их не слышат, не замечают и что они находятся под угрозой.

Задача заключается не в отказе от фактов, а в понимании того, что факты необходимо доносить таким образом, чтобы они были связаны с интересами людей, а значит – с их идентичностью. Сообщения, которые не объясняют, почему определённая проблема важна для повседневной жизни человека, его семьи, сообщества или внутреннего ощущения себя, рискуют остаться без воздействия независимо от своей точности.

Наиболее сильные нарративы не просто сообщают аудитории, что является фактом. Они объясняют, почему эти факты имеют значение для её семей, сообществ и будущего.

Для этого требуется гораздо больше, чем простое распространение нейтральных данных. Это требует глубокого понимания того, как человеческий мозг воспринимает и обрабатывает информацию, понимания структуры общества и способности критически взглянуть на самих себя, чтобы убедиться, что наши слова и действия соответствуют друг другу.

Нарративы и дезинформация как инструменты и тактики в рамках манипулирования идентичностью

Нарративы остаются одним из наиболее часто используемых инструментов влияния поскольку они играют ключевую роль в том, как люди воспринимают окружающий мир. Поэтому нарративы могут эффективно использоваться для укрепления общественной сплочённости или противодействия сообщениям противника.

Однако нарративы сами по себе недостаточны. Если они не находят отклика в идентичности человека, истории остаются всего лишь историями. Их сила заключается не в самой структуре повествования, а в том, каким образом они активируют чувство принадлежности к определённой группе, придают происходящему смысл и вызывают эмоциональную реакцию.

Именно поэтому всё большее число исследователей критикуют подход, сосредоточенный исключительно на нарративах, указывая, что он затушёвывает более глубокие психологические, эмоциональные и нейрокогнитивные процессы.

Анализ нарративов часто уделяет основное внимание тому, что именно говорится, то есть самому содержанию истории, вместо того чтобы исследовать, как именно работает механизм воздействия. С точки зрения системного подхода нарративы являются не конечной целью, а лишь механизмами внутри более широкой системы влияния.

Таким образом, чрезмерная концентрация на нарративах может привести к тому, что будет упущен настоящий источник уязвимости – манипулирование идентичностью.

Несмотря на существующую критику, было бы ошибкой полностью отказаться от терминов «нарратив» или «дезинформация», поскольку они выполняют важную функцию. Цель данной статьи не в том, чтобы прекратить их использование, а в том, чтобы добиться более глубокого и продуманного понимания их значения.

Нарративы сами по себе не являются расплывчатыми или бесполезными понятиями, а дезинформация остаётся серьёзной угрозой. Однако это лишь тактические инструменты внутри более широкой системы влияния, основанной на идентичности. Когда же противники используют их для эксплуатации существующих расколов в идентичности различных групп, эти инструменты переходят в область манипулирования идентичностью.

Нарратив работает только тогда, когда он находит отклик в идентичности человека и запускает эмоциональную или физическую реакцию. Аналогичным образом дезинформация эффективна только тогда когда она сочетается с риторикой, провоцирующей определённые эмоции и модели поведения.

Настоящая задача заключается в понимании того, каким образом объединить риторику, нарративы и дезинформацию с новыми и прорывными технологиями (EDT), создавая масштабные когнитивные эффекты, основанные на идентичности.

Технологии как катализатор

Любое обсуждение манипулирования идентичностью невозможно без учёта всё более значимой роли современных технологий.

Само по себе стремительное развитие цифровой среды не породило манипулирование идентичностью. Однако оно радикально изменило масштабы, скорость и эффективность такого типа воздействия. То, что прежде требовало массовых общественных движений, многолетней подготовки и дорогостоящих пропагандистских кампаний, сегодня может осуществляться с высокой точностью, в огромных масштабах и при относительно небольших затратах.

Более того, значительная часть современных цифровых платформ основана на алгоритмах, специально разработанных таким образом, чтобы максимально удерживать внимание пользователей и повышать их вовлечённость. Для этого они систематически поощряют контент, вызывающий возмущение, чувство несправедливости и общественные конфликты. То, что вызывает у нас сильные эмоции, удерживает нас перед экраном дольше, а значит приносит владельцам платформ большую прибыль.

Масштабы этой вовлечённости лишь усиливают проблему. В среднем человек в мире проводит за смартфоном 3 часа 43 минуты в день. Если же учитывать все устройства с экранами, это время увеличивается до 6 часов 38 минут. Иными словами, почти четверть времени бодрствования люди проводят со смартфоном в руках, а более 40 процентов – перед тем или иным экраном.

Осознавая это, стоит задать себе несколько вопросов. Когда мы погружены в экран телефона, планшета или компьютера, кому на самом деле мы отдаём своё время? Знаем ли мы это? Кто находится по ту сторону информационного потока, который мы бездумно прокручиваем? Кто создаёт видеоролики в TikTok, вирусные мемы и многочисленные «новостные» публикации? Кто оплачивает работу блогеров, за которыми следим мы сами? А тех, за кем следят наши дети? Какую выгоду получают владельцы платформ, корпорации и даже враждебные государства или организации от алгоритмов, направляющих нас к определённым новостям, публикациям и товарам?

Экосистема, лежащая в основе этих платформ, устроена таким образом, что наибольшее распространение получает контент, вызывающий реакцию, связанную с идентичностью человека. В результате в социальных сетях и новостных лентах преимущество получают нарративы, насыщенные манипулятивной риторикой, – не потому, что они соответствуют действительности, а потому, что вызывают сильный эмоциональный отклик и заставляют нас уделять им всё больше внимания.

Главная особенность этой системы состоит в том, что большинство людей проводят часы перед экраном, искренне полагая, что самостоятельно формируют своё мнение, не осознавая, что алгоритмы целенаправленно предлагают им тщательно отобранный контент на платформах, специально спроектированных для воздействия на их поведение.

Возникает закономерный вопрос: чьи мысли мы на самом деле думаем, когда читаем очередной эмоционально окрашенный заголовок или публикацию в социальных сетях? Осознаём ли мы это? И ещё важнее – считаем ли вообще эту проблему заслуживающей внимания?

Эти вопросы не следует воспринимать как отвлечённые философские рассуждения. Они имеют вполне реальные геополитические последствия и создают серьёзные стратегические асимметрии внутри современных государств.

Используя современные технологии можно быстро и с минимальными затратами усиливать внутренние расколы в демократических обществах. В то же время государства, связанные правовыми, этическими и нормативными ограничениями, зачастую оказываются менее способными действовать столь же быстро и столь же эффективно воздействовать на эмоции аудитории.

В результате когнитивное пространство борьбы даже не приходится навязывать обществу извне. Мы добровольно носим одно из его главных орудий у себя в кармане, десятки раз в день берём его в руки и, сами того не замечая, отдаём самый ценный ресурс, которым располагаем, – собственное внимание.

Почему мы не распознаём угрозу

Большинство людей понимают описанные выше механизмы на общем, теоретическом уровне. Однако проблема заключается в том, что человеческий мозг плохо распознаёт собственную уязвимость перед манипулированием идентичностью, особенно когда оно осуществляется с помощью современных технологий.

Как правило, люди считают себя рациональными существами, принимающими решения главным образом на основе логики и здравого смысла. Обычно мы рассуждаем примерно так: «Манипулировать можно другими, но не мной. Если бы мной пытались манипулировать, я бы это сразу понял».

В действительности всё обстоит иначе.

Нейробиолог Лиза Фельдман Барретт в книге «Как рождаются эмоции» утверждает, что «люди не являются рациональными субъектами». Нам нравится думать, будто мы принимаем решения, тщательно взвешивая все доводы «за» и «против», однако особенности устройства коры головного мозга делают подобное представление скорее удобной иллюзией.

Рациональный анализ требует значительных затрат энергии, тогда как эмоциональная реакция возникает быстрее и обходится мозгу значительно «дешевле». Поэтому в большинстве случаев мы реагируем прежде всего эмоционально, даже не отдавая себе в этом отчёта.

Как отмечает Барретт, «человек чувствует то, во что верит его мозг». Иными словами, ни одно наше решение не бывает полностью свободным от эмоционального влияния.

Кроме того, мозг постоянно строит прогнозы, используя прошлый опыт для того, чтобы определить, что мы будем чувствовать и как, вероятнее всего, поведём себя в настоящем. Именно поэтому идентичность и чувство связи со своей группой обладают такой силой: они глубоко встроены в устойчивые эмоциональные модели поведения, которые сравнительно легко активировать.

Достаточно одного изображения или сообщения, вызывающего чувство гордости, обиды или страха, чтобы запустить вполне реальные физиологические реакции – учащённое сердцебиение, напряжение в груди, внутреннее беспокойство. Эти ощущения воспринимаются как подлинные и неотложные, даже если вызвавший их информационный повод был искусственно сконструирован.

Для обществ, переживших войны, коллективные травмы, бедность или длительное ощущение — реальное либо воображаемое — своей исключённости из общественной жизни⁵, подобные механизмы оказываются ещё сильнее. Любая информация, обращающаяся к этому личному или коллективному опыту, вызывает значительно более мощную эмоциональную реакцию, поскольку мозг уже заранее настроен ожидать подобных переживаний.

В этом и заключается сущность манипуляции. Она воздействует не только на наши мысли, но и на то, каким образом мозг заранее прогнозирует наши эмоциональные реакции⁶. Именно поэтому манипуляция способна побуждать человека к определённому поведению: заставлять его избегать чувства стыда, подавлять болезненные воспоминания, заглушать сожаление или, напротив, стремиться как можно дольше удержать ощущение злорадства либо искренней радости.

Практические примеры манипулирования идентичностью

Террористическая организация «Исламское государство» (ИГИЛ) распространяла не только идеологию. Она предлагала своим потенциальным сторонникам чувство принадлежности к общности, образ героя и ощущение жизненной цели, обращаясь прежде всего к молодым людям, испытывавшим социальную изоляцию и отчуждение.

В социальных сетях и игровых сообществах пропаганда ИГИЛ последовательно подчёркивала идеи братства, взаимной поддержки и принятия в коллектив, стремясь воздействовать не столько на рациональные убеждения, сколько на эмоции и идентичность аудитории.

Поэтому успех этой организации объяснялся не только распространением экстремистской идеологии, но и её способностью предложить человеку новую идентичность и ощущение принадлежности к группе «своих» тем, кто не находил такого ощущения в окружающем обществе.

Заключение: формирование устойчивости в когнитивном измерении

Эффективное противодействие когнитивной войне требует значительно большего, чем совершенствование технологий или модерация информационного контента. Причина заключается в том, что сама человеческая природа делает нас восприимчивыми к влиянию и манипуляции.

Поэтому необходимо формировать общество, которое понимает: проблема гораздо шире, чем просто дезинформация. Людей следует учить не только распознавать ложную информацию, но и замечать моменты, когда объектом воздействия становятся их эмоции, а их идентичность используется как инструмент манипуляции.

Важно, чтобы человек умел распознавать подобное воздействие именно в тот момент, когда оно происходит. Только так можно понять, почему манипулирование идентичностью оказывается столь эффективным средством влияния.

Одних лишь усилий по противодействию дезинформации или повышению медиаграмотности недостаточно. Необходим значительно более комплексный подход.

Для этого каждому из нас стоит время от времени задавать себе вопросы, помогающие осознать, каким образом наша идентичность и жизненный опыт влияют на восприятие ежедневного информационного потока.

• Что я чувствую, когда ценности, которые, как утверждает моё государство, оно защищает, перестают совпадать с моими собственными ценностями?
• Действительно ли гнев, который вызывают у меня определённые новости и события, принадлежит мне самому, или кто-то научил меня испытывать именно эти эмоции?
• Не начал ли я получать удовольствие от собственного возмущения?
• Не утратил ли я связь с самыми близкими мне людьми?
• Почему определённые группы людей вызывают у меня столь сильную неприязнь?
• Верю ли я по-прежнему, что способен влиять на жизнь своего общества, или уже отказался от этой веры, считая себя бессильным перед обстоятельствами?

Любой, кто занимался вопросами образования или общественного развития, знает: изменение социальных норм – процесс длительный и чрезвычайно сложный. Во многом он напоминает личностное развитие человека, требующее времени, постоянных усилий и готовности к саморефлексии. В мире, ориентированном на быстрый результат, подобная работа редко выглядит привлекательной.

Истина, честность и достоверная информация, безусловно, сохраняют своё значение. Однако ещё важнее понимать, насколько быстро и систематически могут подвергаться манипуляции наша идентичность и наше восприятие мира – независимо от того, основано воздействие на правдивой информации или на ложной.

До тех пор пока люди и правительства будут сосредоточены исключительно на «дыме» дезинформации, не замечая «огня» манипулирования идентичностью, их возможности предотвращать подобные воздействия, эффективно им противостоять и восстанавливаться после них останутся ограниченными.

Подлинная информационная грамотность требует большего, чем проверка фактов и распространение достоверной информации. Она предполагает честный разговор с самим собой о том, почему человек вообще оказывается настолько уязвимым перед подобными воздействиями.

Недостаточно просто признать, что можно использовать информацию для манипулирования нашей идентичностью. Необходимо также принять неприятную истину: иногда именно манипулятивная информация становится для человека психологическим утешением, помогая смягчить боль, вызванную личными переживаниями, историческими обидами или осознанием того, что мир устроен совсем не так, как нам хотелось бы, – а возможно, и того, что мы сами не вполне соответствуем собственным представлениям о себе.

Когда нас охватывает чувство праведного негодования, когда нас захлёстывает возмущение, часть нас испытывает удовлетворение уже потому, что ощущает себя замеченной и услышанной. И очень часто это ощущение оказывается для человека важнее самой истины.

В конце концов, все мы – люди. А людям свойственны поверхностность и склонность к ошибкам. Поэтому неудивительно, что теми же недостатками нередко обладают созданные нами общественные институты, политические лидеры и государства.

Если мы действительно хотим найти средство против манипулирования идентичностью, то, как бы неприятно это ни звучало, искать его прежде всего следует в самих себе.

Именно в этом заключается настоящая работа.

К счастью, зеркало всегда находится где-то рядом. Вопрос лишь в том, хватит ли нам смелости время от времени в него посмотреть.

Сноски

1. Концепция когнитивной войны НАТО определяет когнитивную войну следующим образом: «Когнитивная война – это борьба за когнитивное превосходство. Противоборство в этой сфере включает преднамеренные, скоординированные военные и невоенные действия на всём протяжении конкурентного противостояния, направленные на получение, сохранение и защиту когнитивного преимущества». В данном контексте важно отметить, что когнитивная война – это не средство, с помощью которого ведётся борьба; сама борьба и есть когнитивная война. Поэтому когнитивную войну не следует ошибочно отождествлять со стратегическими коммуникациями (Strategic Communications, StratCom). Информационные операции (Information Operations, InfoOps), психологические операции (Psychological Operations, PsyOps) и военные связи с общественностью (Military Public Affairs, MilPA) являются лишь некоторыми из возможностей и функций, используемых в повседневной борьбе за когнитивное преимущество.
2. Манипулирование идентичностью использует различные инструменты – такие как нарративы, дезинформация, пропаганда, алгоритмы социальных сетей, искусственный интеллект и другие – для достижения определённых эффектов. Манипулирование идентичностью является лишь одним из подходов наряду с другими методами, включая психологическое давление и запугивание, внедрение информации в информационную среду и прямое нейрокогнитивное воздействие.
3. В данном контексте речь идёт об аффективных сигналах. Это вербальные, невербальные или контекстуальные признаки, передающие эмоцию или эмоциональное состояние. К ним относятся, например, интонация голоса, выражение лица, язык тела или эмоционально окрашенная лексика. Иными словами, это способы, с помощью которых эмоции выражаются и воспринимаются.
4. Данная статья посвящена прежде всего человеческому фактору в когнитивной войне. Однако существует значительный объём исследований, указывающих на то, что в будущем когнитивная война может также включать такие направления, как интерфейсы «мозг – компьютер» (Brain-Computer Interfaces, BCI), прямое воздействие на мозг и когнитивный захват. Хотя эти аспекты чрезвычайно важны, их рассмотрение выходит за рамки данной статьи. Достаточно отметить, что данная область быстро развивается.
5. Это важный момент. Социальные психологи (Baumeister и Leary, 1995; Eisenberger, Lieberman и Williams, 2003) показали, что человек обладает фундаментальной потребностью ощущать свою принадлежность к группе. Социальное исключение активирует те же нейронные механизмы, что и физическая боль. Даже если отвержение существует лишь в восприятии человека, оно повышает его чувствительность к сигналам, связанным с принадлежностью к группе, и тем самым делает его более уязвимым перед манипуляциями и обращением к идентичности.
6. Наше отношение к собственным эмоциям может быть связано с аффективными процессами, которые включают неприятные физиологические ощущения (например, учащённое сердцебиение, повышение уровня кортизола, дискомфорт в желудке). Мы стремимся уменьшить эти ощущения посредством позитивных или негативных изменений поведения (например, медитация для снижения частоты сердечных сокращений, глубокое дыхание для уменьшения уровня кортизола и т. д.).

Оригинал статьи:

Beyond Disinformation: The Role of Weaponized Identity in Cognitive Warfare

В современной России имя Феликса Дзержинского продолжает присутствовать в символическом пространстве, несмотря на регулярные споры о его исторической роли. Его именем названы районы, улицы и площади, которые появились ещё в советское время и в большинстве случаев сохранили прежние названия. В Волгограде существует Дзержинский район, аналогичный район сохраняется в Калужской области, рядом стоят одноимённые городские и муниципальные образования в разных регионах страны.

Кроме крупных топонимов, имя Дзержинского носят сотни улиц – от Владивостока до Калининграда. Такие названия воспринимаются как привычный элемент городской среды, что, однако, не отменяет их идеологического происхождения. В ряде городов установлены памятники Дзержинскому: самый известный монумент раньше стоял на Лубянке, где периодически обсуждают его возможное возвращение.

Поддержание этих символов подаётся как уважение к историческому прошлому, хотя чаще является следствием институциональной инерции. В публичной риторике Дзержинского нередко представляют функционером, обеспечившим «порядок» после революции в условиях Гражданской войны, что, разумеется, упрощает и сглаживает противоречивую суть его деятельности.

Именно поэтому обсуждение его реальной роли снова становится актуальным – особенно на фоне периодических информационных кампаний по его «реабилитации» в общественном сознании.

Новые памятники: когда старых, видимо, недостаточно

При том что памятников и топонимов имени Дзержинского в России более чем достаточно, инициаторы его увековечения продолжают ставить новые.

В Омске в сентябре 2025 года открыли шестиметровую фигуру в одноимённом сквере. Проект поддержали на высоком уровне, несмотря на протесты части горожан, включая казаков, которые напомнили, что для них Дзержинский – вовсе не герой, а «русский палач».

Во Владивостоке ветераны и сотрудники УФСБ установили уже второй бюст Дзержинского – на этот раз у прокуратуры.

В Находке (Приморский край) в сентябре 2025 года открыли бюст Феликсу Дзержинскому в сквере «100-летия пограничных войск России». Проект инициировал Союз ветеранов госбезопасности.

18 сентября 2025 года в парке советской скульптуры установили бюст Дзержинскому, привезенный из Гродно (Беларусь). Теперь в этом городе три (!) памятника руководителю ЧК.

В Балахне (Нижегородская область) 19 ноября 2025 года открыли отреставрированный существующий памятник. Работы профинансировали депутаты от КПРФ в местном Заксобрании.

В результате создаётся впечатление, что страна не столько переосмысливает прошлое, сколько последовательно превращается в советский музей-заповедник – будто переживает мягкую форму ретроспективной забывчивости, когда память о событиях сохраняется, но нужные выводы ускользают.

Кем был Феликс Дзержинский и как работала ЧК

Чтобы понять фигуру Дзержинского без советского мифотворчества, достаточно обратиться к документам эпохи и свидетельствам самих большевиков. Деятельность ЧК, которой он руководил, формировалась не вокруг борьбы с «белыми» как таковыми, а вокруг подавления русского образованного класса, ставшего естественной социальной опорой альтернативного политического пути. В годы Гражданской войны огромная часть образованных слоёв оказалась в офицерских шинелях, что делало их мишенью для антиофицерской политики большевиков.

Большевистские руководители не скрывали отношение к этим группам населения. Один из ключевых деятелей ВЧК Мартин Лацис прямо определял врагами советской власти юнкеров, учителей, студентов и офицеров старой армии – то есть ядро русской интеллигенции. По его же словам, именно эти социальные слои составляли основу Белой гвардии, что фактически легитимировало их уничтожение. Такой подход был встроен в идеологическую логику революции, направленной против старой культурной и профессиональной элиты.

Последствия этой политики оказались разрушительными. Как отмечают историки, за годы Гражданской войны и вслед за ней страна потеряла до трети образованных людей, ещё треть эмигрировала или оказалась на территориях, оторванных от России.

Петроград опустел втрое, Москва – вдвое, а оставшиеся «бывшие люди» быстро превратились в бесправный человеческий ресурс. Именно в этот период Дзержинский руководил структурой, в чьи обязанности входила системная зачистка образованного слоя – с точки зрения большевиков, потенциально нелояльного и слишком самостоятельного.

Почему советская мифология мешает современной России

Современная риторика вокруг Дзержинского нередко пытается представить его символом порядка и государственности, однако это плохо согласуется с историческими фактами.

Памятники и топонимы, посвящённые ему, превращаются не в элементы памяти, а в символы инерции мышления, которое удерживает страну в рамках советской мифологии. Такая политика памяти затрудняет трезвое осмысление прошлого и мешает выстраивать современную политическую идентичность, отделённую от советского прошлого.

Советская власть была интернациональным проектом, в котором русские вовсе не играли ведущую роль. Тот же Дзержинский, как известно, был поляком — и это лишь один из характерных примеров. Однако в западном и украинском дискурсе ответственность за преступления советской системы устойчиво связывают именно с русскими. И причина этого очевидна – этому во многом способствует сама российская официальная пропаганда, которая по инерции продолжает воспроизводить советскую символику и риторику.

Ситуация особенно заметна на фоне развития СВО, где информационная работа стала одним из ключевых направлений. Опора российской пропаганды на советские символы формирует у большинства украинцев предсказуемо негативные ассоциации и в итоге действует для них как мобилизующий фактор. Возникает парадокс: в условиях военного конфликта часть российской информационной политики фактически усиливает мотивацию противника, вместо того чтобы её снижать.

Отказ от советской мифологии – это не вопрос «борьбы с прошлым», а инструмент обновления взгляда на собственную историю. Россия могла бы выйти из этого символического тупика, если бы исторические фигуры рассматривались без советского лакировочного слоя.

Феликс Дзержинский в этом смысле — наглядный пример того, как нежелание отказываться от исторических мифов не просто тормозит общественное развитие, но и напрямую вредит решению важнейших внешнеполитических задач.

*Материал подвергнут глубокой редакторской обработке - оригинал читайте в телеграм-канале автора.

Сейчас мы – свидетели и участники величайшей трагедии в истории русского народа. Врагам России при помощи психологической обработки удалось превратить южно-русскую часть в украинцев – тоталитарную агрессивную секту, нацеленную на уничтожение остальной части своего же народа и самих себя. Ситуация зашла настолько далеко, что пришлось начинать СВО – специальную военную операцию, которая длится уже более трёх с половиной лет и унесла жизни сотен тысяч людей.

Но почему далекий Запад смог добиться столь впечатляющих результатов в отношении переформатирования сознания жителей Украины, а ближайшая соседка РФ в этом отношении с 1991 года не смогла?

21 февраля 2022 года в телеобращении к гражданам президент РФ Владимир Путин заявил, что с 1991 по 2013 год российская помощь Украине составила 250 миллиардов долларов. Результат этих вложений, что называется, на табло.

Главной причиной такой феноменальной неэффективности РФ на украинском направлении нам представляется дремучее невежество в гуманитарной сфере - результат разгрома гуманитарной науки в СССР и её замене коммунистическим догматизмом, не имеющим ничего общего с реальностью.

Одной из таких догм как раз и было искажённое понимание марксистской формулы определения сознания бытием. Великий русский мыслитель Константин Анатольевич Крылов это понял раньше других и точно бьёт в эту точку, понимая крайнюю необходимость разоблачить это заблуждение, поскольку в официальном дискурсе оно по прежнему ни кем не поддаётся сомнению.

Бытие определяет сознание – Константин Крылов

Бытие определяет сознание – эту паскудную фразу я впервые услышал даже раньше, чем пошёл в школу, а потом слышал множество раз.

Вроде как она заимствована из текста статьи Карла Маркса «К критике политической экономии». Текст был написан в 1859 году и был крайне популярным в СССР поскольку там имеется очень короткое изложение всего марксизма – буквально в одном абзаце.

В этом абзаце изложено как сам Маркс представлял себе своё учение.

В общественном производстве люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития материальных производительных сил.

Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, над которым возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания.

Способ производства материальной жизни обуславливает социальный, политический и духовный процесс жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание.

Здесь нет никаких проблем с переводом, нет никаких ловушек и каверз… Кроме одного слова, которое обычно мы пропускаем.

Не «бытие», а «общественное бытие»

Бытие определяет сознание – все помнят фразу именно такой. Но у Маркса написано: «общественное бытие определяет сознание». Заковыка в слове «общественное».

Что такое общественное бытие? У Маркса выражение «общественное сознание» вообще отсутствует. Оно впервые появляется у Ленина, причём случайной статье. А придумал само выражение «общественное сознание» Александр Богданов. Был такой известный марксист, который написал книжку «Наука об общественном сознании», которая была выпущена в 1914 году.

В дальнейшем уже советские марксисты придумали что общественное сознание – это отражение общественного бытия. И вслед за этим придумали разные сложные схемы.

Советские пропагандисты исказили фразу Маркса, произвольно удалив из нее ключевое слово.

Но у самого Маркса ничего этого нет. У него и самого выражения «общественное сознание» нет потому что в его время оно никому бы и в голову не пришло. Это считалось бы оксюмороном, что-то вроде «общего мозга». Потому что тогда всем было ясно, что сознание – это то что находится внутри человека. Идея, что есть какое-то сознание вне человека – это была бы с точки зрения Маркса какая-то поповщина или оккультизм, эгрегоры какие-то. Маркс во всё это не верил.

Существовавшее тогда выражение «массовое сознание» обозначало всего лишь массовый тип сознания. То есть одинаковость людей, а не то что у них одно общее на всех какое-то общественное сознание.

Так вот, что же такое это самое общественное бытие по Марксу? Это бытие целиком и полностью созданное людьми. Это, прежде всего, экономическая жизнь. Дальше, он говорит, над ней находится духовная надстройка, и всё прочее.

Вместе с тем Маркс так и не сумел ни разу показать каким образом экономические отношения или экономическая жизнь влияет на духовную. У Энгельса есть такая фраза, что, дескать, из ручной мельницы сразу следует феодал, а из машины сразу следует буржуа. Но как это следует – нигде во всех его сочинениях нет ни слова. Но они почему-то в это верили.

Но на самом деле всю экономику ведь тоже придумали люди. То есть общественное бытие – это результат работы миллионов личных сознаний. Которые придумали все эти машины, придумали экономические отношения, придумали деньги. А теперь вся эта махина на них, что называется, насела: начинает их «определять».

В чём же собственно пафос у Маркса? Почему он так наставил на этой формуле? В значительной мере из эстетических соображений! Дело в том, что по большому счёту марксизм можно определить, среди всего прочего, как эстетическую реакцию на романтизм.

Общественное бытие у Маркса – это по факту то, что сейчас называется общественным сознанием

Романтизм – это, прежде всего, культ романтического героя. Человек, который восстаёт против общественного бытия и затем либо выигрывает либо проигрывает красиво. Такой как бы байронизм: Каин, Манфред и так далее. Маркс всего этого не любил.

Марксизм – это очень интересное именно эстетическое явление. Такой очень серьёзный протест против романтизма.

Единица – вздор, единица – ноль![1]
Никаких каинов нет, и манфредов нет! И наполеонов-то на самом деле нет! Самое главное – это общественное бытие. Вот оно-то и породило всех этих наполеонов.

Кстати ничего не напоминает? Это финал «Войны и мира». Толстой по сути дела – стихийный марксист, вот буквально так. А дело в том что он исходил из той же самой картины что есть глобальные процессы, а всякие там наполеоны и кутузовы – это так, пена на воде.

Вот что хотел сказать на самом деле Маркс. Его общественное бытие определяющее сознание – это, конечно, такое же сознание, только это очень много сознаний. Он хотел сказать что толпа индивида давит, что прошлое определяют будущее, что мы стоим на плечах предков и тому подобное. Вот что он хотел сказать фразой, ставшей хрестоматийной о том, что общественное бытие определяет сознание.

Социалистический реализм – романтизм без героя

Кстати, марксовский антиромантизм преломившись через советскую культуру дал очень любопытный результат. Социалистический реализм – это по сути дела романтизм без культа героя.

Если внимательно почитать эти книжки, то они совершенно ясно написаны в героическом духе, но героя там нет. Героя там заменяют то ли партия, то ли трактор, то ли воля трудящихся. А имеющиеся там герои – это так, представители.

В этом отношении можно написать хорошую соцреалистическую книжку используя этот рецепт: пишите как Байрон, только уберите романтического героя.

Например, я вот очень хорошо помню романы в которых героем выступала какая-нибудь бригада, которая «в героической борьбе с доменной печью выпустила 36 тонн цемента, что на 2 тонны больше». Тон именно такой, как будто повествуется о великих подвигах. Это приём перенесения романтизма на совершенно другую почву.

Примеры

Когда советский разведчик Рудольф Иванович Абель был арестован в США в 1957 году, сотрудники ФБР ему показали богатый особняк – по их словам если Абель будет с ними сотрудничать, его освободят и этот особняк станет его собственностью. Затем вернули в тюрьму, где завели в комнату с электрическим стулом. Ему также сказали, что если он откажется сотрудничать, его здесь казнят.

Рудольф Абель сотрудничать отказался. Cверхконтрастные перспективы его будущего бытия никак не повлияли на его сознание. Ну, а ФБРовцы, наверное, были скрытыми марксистами.

Послесловие

Константин Крылов дает нам понимание почему же тогда новиопы постоянно пытаются купить лояльность других государств и народов за деньги, хотя результат везде одинаков и он не является положительным. Причина – в марксистском постулате о том, что бытие определяет сознание, прочно вошедшим в подкорку всех людей, получивших советское образование.

На постсоветском пространстве эту фразу принято понимать вульгарно: как то, что материальные условия жизни людей формируют их сознание, взгляды, убеждения и мировоззрение. Образно говоря, холодильник всегда побеждает телевизор. Однако это в корне неверно: сплошь и рядом на собственном опыте мы видим, что как раз телевизор уверенно доминирует над холодильником.

Люди на самом деле не рождаются с готовыми идеями, их мышление формируется под влиянием окружающей среды. Но эта окружающая среда – это не только холодильник, но и телевизор тоже.

Сейчас совершенно очевидно, что сознание населения определяют в значительной степени медиатехнологии. Это тоже бытие, но по советской традиции его продолжают мерить колбасой. Отсюда – катастрофическая деградация гуманитарных наук и полная беспомощность в сфере пропаганды.

Во многом это и стало причиной развала СССР, а теперь и войны между двумя бывшими советскими республиками.

Вот такая сила таится в такой маленькой и, казалось бы, безобидной фразе.

Примечания

1. Константин Анатольевич цитирует поэму Владимира Маяковского «Владимир Ильич Ленин»