Запрос есть, но политического представительства нет
В самом конце интервью с директором Международного института политической экспертизы Евгением Минченко в программе «Репортёры» от 4 августа 2026 года Надана Фридрихсон поднимает вопрос о перспективах русского национализма.
Вначале – обязательная в наше время оговорка что национализм – это не нацизм. Оговорка на самом деле важная, потому что многие граждане РФ, воспитанные в духе советского интернационализма, этой разницы не понимают и, кажется, принципиально не хотят понимать. Между тем разница между этими двумя фонетически схожими словами принципиальная: нацизм – это идеология превосходства, а национализм – это просто оптика, через которую человек смотрит на мир и хочет защитить культуру народа, к которому он принадлежит.
Когда журналистка задаёт прямой вопрос: что мешает вывести русский национализм в здоровую политическую силу, если запрос есть, – Минченко отвечает:
Запрос есть. Мы все это видим. Что мешает? Мешает глубокая убежденность начальства, что этого делать не надо. … Здесь очень широкий круг элит. И я, честно говоря, не могу этого понять. Мне кажется, что это традиция советского восприятия – вот этого советского интернационализма и вбитого страха перед русским народом.
Мнимая угроза государственности
В СССР, а затем и по инерции в Российской Федерации сложились условия, когда национальные интересы различных народов могли обсуждаться и артикулироваться, в то же время русский национальный фактор оставался гораздо более чувствительной темой.
Минченко формулирует логику своих оппонентов так:
Есть люди во власти, которые считают, что русский национализм приведёт к развалу страны. Что если поощрять русский национализм, то национальные республики отвалятся. Я говорю: а национализм других народов можно поощрять? Следует ответ: ты не понимаешь, это другое, они маленькие, им можно, русские большие, им нельзя.
То есть в этой, общепринятой в российской власти концепции русский национализм рассматривается не как одна из форм национальной идентичности, а как потенциальная угроза самой конструкции государства. Именно это, по мнению Минченко, и является одной из причин, почему в стране с названием «Россия» отсутствует русский национальный проект.
Причём он не считает нынешнюю ситуацию исключительно продуктом последних десятилетий. Её корни он видит значительно глубже – в советской политической традиции.
Можно добавить, что исторический опыт не даёт оснований считать русский национализм какой-либо значимой угрозой территориальной целостности государства. Причины советской политики в отношении русского национального вопроса определялись особенностями коммунистической идеологии, а вовсе не опасениями сепаратизма национальных республик. Да и Российская империя, где русское национальное начало обладало несравнимо более высоким политическим и культурным статусом, распалась вовсе не из-за русского национализма и не в результате сепаратизма национальных окраин.
Советское наследие
Минченко проводит весьма радикальную историческую линию. По его мнению, после революции 1917 года возник режим, который первоначально был антирусским по своей идеологии. Впоследствии советская власть была вынуждена менять риторику, особенно в годы Великой Отечественной войны, когда мобилизация общества на основе исключительно интернационалистских лозунгов оказалась невозможной.
У нас к власти в 1917 году пришёл, очевидно, русофобский режим, антирусский. И он, конечно же, смягчался в процессе своего существования. Потому что, грубо говоря, невозможно было на антирусских лозунгах выиграть Великую Отечественную войну. Поэтому Сталин вынужден был мимикрировать. Но что произошло после войны? Русская партия была физически уничтожена. Жданов не дожил, а всех его учеников, которые предлагали банальную вещь: давайте сделаем коммунистическую партию РСФСР, за эту идею расстреляли.
Здесь важна не столько конкретная историческая оценка Минченко, сколько его общий вывод: советская система принципиально не давала русскому большинству собственной легальной политической субъектности.
Почему русская идея неожиданно оказалась у коммунистов
Минченко заявляет, что относится крайне негативно к Ленину, Сталину и большевистскому перевороту, но при этом достаточно позитивно относится к современной КПРФ.
По его мнению, люди, формировавшие будущую КПРФ в конце 1980-х и в 1990-е годы, оказались едва ли не единственными политиками в стране, которые говорили о русском народе, национальных интересах и национальной традиции.
Здесь кроется любопытный исторический парадокс: русская идея «проросла» внутри КПСС просто потому, что советское общество состояло в значительной степени из русских людей. При этом идеологическое наследие КПСС и тот русский консервативный дискурс, который позднее появился у части коммунистов, находятся в очевидном противоречии друг с другом. Евгений Минченко формулирует это таким образом:
Я вообще не понимаю, почему сегодня КПРФ пытается как-то апеллировать к Ленину и Сталину. При том, что идеология реальная Сталина, а тем более Ленина, прямо противоречила тому, что они сами же сегодня проповедуют.
Русские существуют
В контексте обсуждения Надана Фридрихсон озвучивает расхожий миф о том, что русские вообще не существуют как нация поскольку «всё перемешано».
В качестве контраргумента Минченко приводит собственную родословную: среди его предков были и скандинавы, и татарин, и даже французы. Но из этого совершенно не следует, что он не русским. Его определение гораздо ближе к культурно-гражданскому пониманию нации:
Человек, выросший в России, считающий себя русским и воспитанный в русской культуре, является русским человеком.
Таким образом, нация им рассматривается как исторически сформировавшаяся общность, способная включать в себя различные этнические элементы.
Этническая слепота русских
Здесь Минченко приводит интересное наблюдение из собственной биографии.
Будучи студентом советского многонационального вуза он заметил, что выходцы из национальных республик Советского Союза гораздо лучше различали внутренние этнические границы. Он вспоминает студентов из Казахстана, Дагестана и других регионов, которые чётко различали национальные и региональные группы. Русские же, по его наблюдению, обладали гораздо более «сбитым глазомером» в вопросах национальности.
Это неудивительно, поскольку в СССР строилась новая историческая общность людей – советский человек. И главными «подопытными кроликами» этого социального эксперимента стали русские. Русскому человеку предлагалось воспринимать себя прежде всего как гражданина общей страны, тогда как национальные меньшинства продолжали вполне естественно воспринимать себя как представители конкретных народов.
Именно эта асимметрия и становится одной из предпосылок современного русского национального запроса.
От редакции. Этот подход во многом сохранился и в постсоветской России, причём даже на уровне юридических понятий. Показателен термин «соотечественник». Российское законодательство относит к соотечественникам, в частности, лиц, состоявших в гражданстве СССР и проживающих сегодня в государствах бывшего СССР, при наличии предусмотренных законом признаков связи с Россией. Получается довольно своеобразная конструкция: юридическое понятие, призванное описывать связь человека с современной Россией, во многом продолжает опираться на принадлежность к давно не существующему государству - СССР.
И в этом есть определённая закономерность. Если исходить из советской традиции, в которой русский народ не должен был рассматриваться как самостоятельный субъект национальной политики, то для описания связи России с русскими за пределами страны приходится использовать обходные конструкции – через бывшее советское гражданство, язык, культуру, общую историю и другие признаки. Само понятие русской национальности при этом оказывается как бы вынесенным за скобки.
Почему легитимация всё равно произойдёт
Главный прогноз Минченко звучит однозначно: «рано или поздно русский национализм будет легитимизирован». Но тут же следует важная оговорка: скорее поздно, чем рано.
Причину он видит в устойчивости советского наследия:
Я думаю, что рано или поздно русский национализм будет легитимизирован. Но скорее поздно, чем рано. Мы видим, что сопротивление этой идее, оно достаточно серьезное. Я думаю, что это серьезное наследие советского интернационализма, прошитое у людей старшего возраста. Это люди, которые ещё учили марксизм, ленинизм, которые сдавали историю КПСС, которые проходили масштабную идеологическую обработку ещё в тот момент, когда в это верили.
И здесь Минченко, хоть и неявно, но достаточно чётко показывает границу между советским и постсоветским поколениями. Далее он говорит:
Я, будучи в 70-е годы октябренком и пионером, в 80-е годы комсомольцем идеологической обработке подвергался, но в этот момент уже никто не верил. К этому в то время относились как к ритуальным фразам, которые под собой ничего не имеют.
Евгению Минченко сейчас 56 лет, он родился 17 апреля 1970 года в Челябинске. И здесь возникает интересная деталь: он говорит о том, что оказался на ключевом идеологическом переломе. То есть люди всего лишь немного старше его в коммунистическую идеологию искренне верили, а уже его сверстники – нет, для них это был уже формальный ритуал.
Если продолжить логику Минченко, то речь, таким образом, идёт не просто о смене конкретных чиновников или политических групп. Речь идёт о постепенной смене поколенческой матрицы, через которую российская элита воспринимает национальный вопрос. Сначала должна измениться сама граница допустимого политического разговора. Затем русская идентичность должна перестать восприниматься как подозрительная сама по себе. Разговор о русском народе должен перестать автоматически ассоциироваться с экстремизмом, сепаратизмом или угрозой для национальных республик. И только после этого русский национализм сможет перейти из состояния общественного запроса в состояние легального политического предложения.
Что в итоге
В интервью Минченко не обещает появления завтра партии, которая бы открыто провозгласила своей целью защиту интересов русских как этнической общности. Его прогноз значительно осторожнее.
Он говорит о неизбежной легитимации русского национализма как политической идеи, но одновременно признаёт серьёзность сопротивления этой идее со стороны элит и инерцию советского политического наследия.
В этом смысле вопрос о будущем русского национализма в России – это вопрос о том сколько времени российским элитам потребуется для того, чтобы перестать воспринимать саму постановку русского национального вопроса как угрозу государству и когда российская политическая система признает право русского большинства открыто говорить о собственных национальных интересах.
Ответ Минченко на этот вопрос одновременно оптимистичен и пессимистичен: это обязательно когда-то случится. Но не в обозримой перспективе.
Оригинал видео: https://www.youtube.com/live/m3MsY3AYnSc